Ольга Зубова

‒ Ольга, сколько лет вы уже работаете с билингвами?

‒ Около 14 лет. Столько же, сколько сейчас моей дочке. А все началось с нее. Она родилась в Нью-Йорке, в пространство трех языков: я русскоязычная, мой муж – француз, и мы с ним общаемся на французском и английском. А вокруг – жизнь на английском. Мне сразу стало ясно, что развитие дочки, связанное с русским языком, зависит от меня и только от меня.

‒ Почему вы решили, что ваша дочка должна владеть русским языком, раз русский не был языком семейного общения?

‒ Иначе и быть не могло. Русский язык связан с моей самоидентификацией. А самоидентификация определяет общение. Мне очень хотелось, чтобы мы с дочкой друг друга понимали. Мне хотелось, чтобы мы могли шутить с ней на русском языке, чтобы она умела читать на русском языке, понимала цитаты, укорененные в культуре. Иными словами, мне хотелось передать ей свой «культурный код».

‒ Вы хотели, чтобы и ваша дочь идентифицировала себя с русскоязычной культурой? Чтобы она связывала себя с вашей семейной историей, укорененной в русском языке?

‒ Моя родословная не имеет отношения к какому-нибудь дворянскому роду, и я выросла не в какой-нибудь старой интеллигентской московской или петербургской семье… Я вообще не могу похвастаться тем, что знаю свое родовое древо до глубоких корней. Но мы с мужем жили и в Европе, и в Америке, теперь живем в Гонконге; я свободно говорю на нескольких языках – и по-прежнему ощущаю себя русской. Даже печальные события последних лет не повлияли на мое самоощущение. Я связываю себя с русской культурой. Поэтому, где бы я ни оказывалась, я всегда старалась создать какое-нибудь русскоязычное сообщество – курсы русского языка, книжный клуб. И везде занималась с билингвами.

‒ Учили их читать и шутить на русском? Мне кажется, эти умения и есть два столпа любой культуры. Скажите, пожалуйста, билингвы разных стран чем-то отличаются друг от друга? Например, каким-то особенностями, связанными с обучением, с отношением к языкам?

‒ Я не могу уверенно сказать что-то про детей. А вот родители в разных странах своим отношением к русскому языку и к двуязычию своих детей отличаются, мне кажется. Европа географически близка к России. И у родителей двуязычных детей в Европе обычно есть близкие родственники в России. Родственные связи очень сильны. Многие до последнего времени часто ездили в Россию, возили туда детей. Да и сейчас ездят. В Европе больше возможностей развивать русский язык ребенка: тут есть и школы выходного дня, и кружки на русском языке, и лагеря.

Америка от России далеко. И взгляды на жизнь здесь очень отличаются и от российских, и от европейских. Они определяются жесточайшей конкуренцией во всем. Чтобы закрепиться в Америке, чтобы чего-то добиться, нужно очень много работать. Поначалу работать столько, что света белого не видишь. Недавно приехавшим сюда родителям не до русского языка своих детей. Желания, связанные с русским, уходят на задний план. Спорт кажется важнее. Хотя доступ к русскоязычным книгам есть. В Нью-Йоркской публичной библиотеке, например, довольно большой фонд книг на русском языке – в том числе, детских и подростковых. Причем этот фонд все время пополняется за счет современной литературы.

Но для книг, для чтения у людей должен быть досуг. А в Америке понятия «отдыхать», мне кажется, не существует. Если родители работают, работают и работают, где им взять время и силы на заботу о русском языке? Надо ведь найти подходящее место, где с ребенком будут заниматься русским, нужно ребенка туда записать, привезти, увезти, домашнее задание помочь ему сделать… Родитель как представит себе эту дополнительную нагрузку, так скажет: ну его, этот русский язык…

‒ То есть мы, как обычно, все проблемы – в том числе, и языковые – связываем с родителями…

‒ В жизни ребенка трех-четырех лет отношение к языку точно определяет родитель. Кроме того, у недавно приехавших русскоязычных родителей очень сильно желание ассимилироваться, стать своими среди чужих. Поэтому многие почти сразу отказываются от общения с детьми на русском.

‒ Даже внутри семьи?

‒ Даже внутри семьи. Люди переходят на английский. Не в первый год после переезда, но довольно быстро. Работа для них ‒ доминирующий фактор. А там они говорят по-английски.

‒ А в Европе иначе?

‒ На мой взгляд, иначе. Старушка Европа больше уважает в людях отношение к своему происхождению и родительскому языку. В Европе для русскоязычных детей устраивают лагеря. Я сама такой лагерь организовывала. И это пользовалось большим спросом. Как и экскурсии на русском языке. Мои экскурсии по Лувру, например, пользовались гораздо большим спросом, чем экскурсии по музею Метропо́литен в Нью-Йорке. И это объяснимо. Если родитель все время говорит с ребенком по-английски, а потом вдруг спохватывается: ой, что-то ты плохо на русском говоришь! Давай-ка сходи на экскурсию! – это не может не отражаться на желании ребенка как-то преуспеть в русском.

‒ То есть вы считаете, что родителям надо специально заботиться о русском языке своего ребенка. А об английском? Или вы считаете, что ребенок и так им овладеет, без особых усилий со стороны родители?

‒ Конечно! Куда же английский денется, если на нем вся жизнь вокруг! А вот с русским, как у Льюиса Кэрролла в «Алисе»: чтобы стоять на месте, надо очень быстро бежать.

‒ Значит, если мы хотим, чтобы ребенок был двуязычным, нужно поддерживать тот язык, у которого меньше «опор» в окружающем пространстве?

‒ Совершенно верно. В ситуации двуязычия русский нужно специально поддерживать. Родители считают: раз мы дома говорим по-русски (если они говорят по-русски), то русский никуда не денется. Это не так. Может и «деться». Тут все зависит от качества общения. Ограничивается ли это общение бытовыми темами, или родители что-то обсуждают с ребенком на русском, читают ему.

‒ Вы произнесли волшебное слово «читают». Как вы видите роль чтения в поддержке двуязычия? Мы уже поняли, что за поддержкой двуязычия в данном случае стоят усилия по развитию именно русского языка. В этом залог того, что ребенок будет пользоваться двумя языками.

‒ С моей точки зрения, чтение – это главный способ пробудить у ребенка интерес к языку. Конечно, чтению сейчас тяжело конкурировать с гаджетами. И тут каждый родитель и учитель придумывает что-то свое.

Нашей дочке 14 лет, но ей до сих пор запрещено пользоваться гаджетами. В этом одна из причин, что моя дочь читает и читает запоем. Я хотела передать ей любовь к чтению, у меня это получилось, и теперь этим можно гордиться. У нас дома есть книги на трех языках. Но 90% из них – это книги на русском. Чтение для развития языка делает то, чего не могут сделать никакие грамматические упражнения, никакое освоение орфограмм. Свои занятия с детьми я всегда строю вокруг текста. Текст позволяет и фантазию развивать, и учить ребенка рассуждать, объяснять чужие поступки, прогнозировать сюжет.

‒ То есть текст – это источник содержательного разговора с ребенком?

‒ Не только разговора. Можно предложить ребенку и что-нибудь написать в связи с прочитанным.

‒ Вы еще и учите детей писать? Они владеют письменной речью? Они пишут курсивом? Или как?

‒ Не все. Я веду группы детей с разным уровнем русского языка. Но многие пишут, да.

‒ И вы что же – проводите детей через прописи?

‒ Провожу ли я детей через прописи… Американцев не проводила. В американских школах курсивное письмо как таковое не используется. Дети пишут «печатными» буквами. И довольно быстро, надо сказать. А в школах Европы есть курсивное письмо. Поэтому и на занятиях русским я этому обучаю.

‒ И дети овладевают письмом в такой степени, что могут излагать свои мысли в письменном виде?

‒ Моя дочка пишет эссе.

‒ На английском и французском она тоже может писать эссе?

‒ Это даже не стоит обсуждать. А по-русски – да, пишет: о своих впечатлениях от книги, фильма, высказывается по какой-то проблеме.

‒ С детьми с какого возраста вы начинаете заниматься письмом?

‒ С шестилетками.

‒ А есть такие, которым трудно, которые отказываются писать?

‒ Есть. Это же самое сложное в языке! Речь идет даже не о технической стороне (хотя и это сложно), а о том, что надо изложить свою мысль на письме. Многие дети этого не любят.

‒ А как же вы преодолеваете эту нелюбовь? Даже еще и внутри русского языка?

‒ Тут от педагога требуется изобретательность, умение «выпекать плюшки» разного рода ‒ интересные задания. И тут повторяться не получается. Каждый год я набираю группу – и каждый год всё приходится придумывать заново. Дети ведь разные! Иногда даже обидно бывает. Вроде всё так хорошо получалось – и надо опять что-то искать, перелопачивать горы материала.…

‒ Ваша дочка – это самый удачный пример вашего педагогического мастерства? Или есть дети, которые смогли достигнуть в русском языке такого же уровня?

‒ Я встречала билингвов с таким же уровнем русского. Но сказать, что я как педагог взрастила какого-то билингва со свободным владением языком, я не могу. Для этого все-таки недостаточно занятий в течение одного года. Требуется несколько лет. А нам с мужем пришлось несколько раз переезжать из страны в страну. Хотя, конечно, отзывы родителей позволяют мне и похвалиться результатами работы. И то, что дети изъявляют желание прийти ко мне на следующий курс, ‒ тоже хороший результат, мне кажется.

‒ Мне хотелось бы уточнить, как вы организуете процесс чтения. Вы читаете детям вслух? Они читают вслух на занятии? Они читают дома, а в группе что-то обсуждают?

‒ Нагляднее всего, наверное, объяснить это применительно к детям 9‒12 лет. Я подбираю для чтения в течение года несколько книг (например, «Вафельное сердце» Марии Парр или «Дети синего фламинго» Владислава Крапивина) и придумываю по этим книгам рабочие тетради по литературному чтению, с интересными заданиями. Читают дети дома. К десяти годам они уже могут это делать. А на уроках мы обсуждаем книгу и выполняем задания. Конечно, бывают группы, где у детей не очень высокая техника чтения. Тогда я начинаю занятие с пятнадцатиминутных упражнений на технику чтения. Я могу предложить детям прочитать короткое и не очень сложное стихотворение, тематически пересекающееся с сюжетом книги. Сначала его надо прочесть про себя, а потом вслух, от лица какого-нибудь персонажа: веселого, грустного, раздраженного, злого. У меня есть список ролей. Я пишу эти роли на бумажках – как «жребии». И дети вытягивают свой жребий – персонажа, от лица которого надо читать стихотворение. Вслух на уроке мы иногда тоже читаем, но немного. Понять прочитанное, обсуждать прочитанное важнее. Я не всегда задаю вопросы в лоб. Иногда я маскирую работу по пониманию прочитанного под игру.

‒ Я вас слушаю и думаю: чтобы дети могли включиться в игру, чтобы они могли обсуждать прочитанное, у них должен быть, во-первых, достаточно объемный словарный запас, а во-вторых, они должны уметь думать по-русски. Сложно что-то обсуждать, если «внутри себя» приходится все время переводить фразы с одного языка на другой. Или это проблема для тех, кто изучает язык как иностранный? А у билингвов такой проблемы не существует?

‒ Все дети разные. Даже те, кто вынужден переводить фразы, все равно так или иначе участвуют в разговоре – пусть и не так активно, как другие. Но, конечно, речь идет в первую очередь о сбалансированных билингвах, у которых устный русский на достаточно хорошем уровне. Если же словарный запас у ребенка не очень большой, я стараюсь сделать так, чтобы он для выражения своего мнения использовал те три слова, которые знает.

‒ У вас большая личная русскоязычная библиотека?

‒ Относительно большая. Я люблю книжки, бумажные. Взять книгу в руки – это особое удовольствие.

‒ Вы ее привезли с собой или собирали уже за пределами России?

‒ Я начала собирать библиотеку после отъезда. До последнего времени мы каждый год ездили в Россию. Я всегда привозила оттуда чемоданчик книг. Ну и заказывала их в местных интернет-магазинах. Не очень обращала внимание на цену. И родителям говорила: цена книжки – это самое меньшее, что вы можете заплатить за возможность своего ребенка читать по-русски.