Елена Байбикова

– Лена, вы владеете несколькими языками. Вы считаете себя билингвом?

– Существуют разные определения билингвизма и, согласно этим определениям, бывают разные типы билингвизма.

– Давайте исходить из того, что билингвизм может возникнуть в тот период, когда формирование мозга, с точки зрения развития языковых структур, еще не закончилось. То есть ребенок-билингв – это тот, кто овладевает языками до окончания подросткового возраста.

– Думаю, если говорить об уровне языка и о возможности пользоваться им в разных ситуациях, то я, как билингв, владею русским и ивритом. Хотя в 1991 году, когда я приехала в Израиль по специальной программе для подростков, мне было 15 лет. Поэтому ивритом мне пришлось «овладевать». Мы жили в интернате. Проблемы интернатской жизни (как я позже узнала, они были) меня, к счастью, не коснулись.

Если что меня и не устраивало, так это условия, в которых я «овладевала» ивритом. При том, что среди наших педагогов были не только русскоговорящие, но и ивритоговорящие, все-таки я чувствовала, что нахожусь в основном в русскоязычной среде. Поэтому в какой-то момент попросила, чтобы меня «перевели» жить в семью. Мне пошли навстречу. Я жила в семье одной из школьных администраторов, работавшей в программе для приезжающих подростков. И это мне действительно много дало. Хотя в таком жизненном повороте и было нечто «забавное». Семья жила в кибуце. А кибуцные дети по окончании девяти классов средней школы все равно переезжали в интернат, чтобы учиться в старших классах. Тут я снова могла общаться и с русскоговорящими, и с ивритоговорящими школьниками.

– А что в это время происходило с вашим русским языком?

– Как ни странно, мой русский в это время продолжал развиваться. Причем довольно интенсивно. В старших классах я в качестве одного из предметов по выбору изучала русскую литературу. Этот предмет преподавали на русском языке. Кроме того, выходные дни я иногда проводила в одиночестве – сидела и читала. Я много читала.

– Читали книги на русском?

– Да, на русском. На иврите, я обычно читала то, что требовалось по учебе. Тогда я еще недостаточно им владела, чтобы читать что-то серьезное. А русский язык это мне позволял.

– А как выстраивался ваш круг чтения? И где вы брали книги?

– В то время мои родители еще жили в России. И на летние каникулы я ездила туда – проводила время то в Мурманской области, то в Питере, общалась со своими старыми друзьями. И с новыми, которые, как и я, учились по той же программе в Израиле. И они тогда приезжали на лето в Россию и страны СНГ. И там, конечно, мы закупались книжками.

– Как и ожидалось от девочки из интеллигентной читающей семьи.

– Моя семья, к слову, была не только читающей, но и пишущей. Мама писала стихи, папа писал прозу, а впоследствии начал переводить с английского. Литература не была для них пустым звуком.

– То есть, как я понимаю, чтение сыграло серьезную роль в поддержке и развитии русского языка. И в языковом развитии в целом – раз вы до какого-то момента читали по преимуществу на русском.

– Конечно.

– Кроме русского и иврита, вы еще свободно владеете английским и японским. Как вы считаете, на скорость овладения этими языками ваш билингвизм оказал влияние?

– Эти четыре языка сильно отличаются друг от друга. У них разная структура письменности. И не то чтобы мне были знакомы какие-то алгоритмы, которые можно перенести на новые языки. Но я научилась чувствовать себя комфортно в разных языковых пространствах. Привыкла к тому, что вокруг одновременно могут звучать несколько языков и что с одного языка на другой можно переключаться – как говорится «переключать приемник».

– У вас не было проблемы с переключением с языка на язык?

– Кажется, не было. И дело ведь не только в том, что ты сначала говоришь на одном языке, а потом на другом. Скорее, тут важна способность понимать почти в одно и то же время, что говорится на разных языках.

– А когда вы начали учить «иностранные языки»?

– Если не считать уроков в школе, то – в университете. Сразу и английский (хотя тут у меня был некоторый задел), и японский.

– И это не казалось вам сложным?

– По-моему, нет. По крайней мере, я ни разу не подумала: «Боже мой! Моя голова сейчас взорвется!»

– Вы билингв в первом поколении. По отношению к вам верно утверждение: «Билингвами не рождаются. Билингвами становятся». То есть от вас потребовались все-таки усилия, чтобы стать билингвом. Но ваши дети появились на свет совершенно в других языковых условиях. Они билингвы? Можно сказать, что они рождены в ситуацию двуязычия?

– Они родились в семье русскоговорящих родителей-израильтян, живущих и работающих в Японии. Но почти сразу после того, как нашему Роме исполнилось два года, и он как раз мог бы начать активно осваивать японский язык в японском детском саду, нам пришлось вернуться в Израиль. И в израильском детском саду ему надо было заново учиться говорить. Сложность заключалась еще и в том, что сын попал в сад с двуязычной младшей группой: одна воспитательница говорила с детьми на иврите, другая – на арабском. Мы не планировали специально отдавать его в такой сад. Просто, вернувшись в Израиль, мы не сразу сориентировались и к тому моменту, как спохватились, в других детских садах не оказалось мест. Мы не были против. Нам даже было интересно. Но…

– …оказалось, что мальчик в период, когда речь должна активно развиваться, «не говорит на двух языках»?

– Да. И целый год наш сын в саду вообще не говорил.

– И воспитательницы наверняка говорили: «Ой, как плохо! Ребенок не говорит! Возможно, у него отставание в умственном развитии! Вам надо срочно что-то делать!» Имеется в виду, что ребенок не говорит на языке воспитательницы или учительницы. В российских школах я в свое время постоянно с этим сталкивалась: если ребенок из семьи мигрантов не очень хорошо владеет русским, его торопились «записать» в умственно-отсталые. В Израиле, насколько я знаю, такое тоже случается. С вами такое было?

– Воспитательница, говорившая на иврите, нам пару раз что-то такое говорила. А воспитательница, говорившая на арабском, наоборот, успокаивала: «Да ты что! Не торопись! Все придет, вот увидишь!». Но нельзя сказать, что со стороны ивритоязычной воспитательницы мы испытывали какое-то сильное давление. В целом, это был период в культурной политике страны, когда считалось, что многоязычие – это хорошо. Что его надо поддерживать. Может быть, сейчас уже другая ситуация...

Ну и через год Рома уже заговорил на иврите. Арабский, к сожалению, не прижился, потому что за два года до поступления в школу мы стали водить сына в другой детский сад, где была подготовительная группа. И там все было на иврите. Затем Рома пошел в школу. А потом, в середине его пятого класса, мы опять вернулись в Японию.

– И? Иврит он сумел «взять»?

– Иврит сумел взять, да. Но сейчас Рома практически не пользуется ивритом. Сейчас он уже на третьем курсе японского университета. И активнее всего пользуется английским. Английский у него на очень высоком уровне. Он и в японской школе по английскому был одним из лучших учеников. На английском он читает профессиональные тексты, периодику, новости. А вот книги не читает.

– Вы имеете в виду художественную литературу?

– Да. Художественную литературу. Ни на каком языке. Зато он интересуется кинематографом и смотрит очень много кинофильмов – и старое, черно-белое кино, и артхаусное. То есть культурные знания приходят к нему не через книги, а какими-то другими путями.

А с языками нашей дочки Киры все произошло по похожему, но зеркальному сценарию. Когда ей было чуть больше двух лет, мы поехали работать в Японию. И Кира оказалась в японском детском саду в тот момент, когда она уже заговорила по-русски (на уровне простых предложений) и только-только начала употреблять слова на иврите. Но в Японии по этому поводу никто не волновался. Все относились к нам с пониманием.

– А дома вы говорили на русском? И читали девочке на русском?

– Да. Это язык нашего домашнего общения. И наш старший сын, как и мы, обращался к сестре по-русски. Возрастная разница между ними довольно большая. И он, видимо, копировал взрослый образец поведения. Сейчас наши дети тоже общаются между собой по-русски. Хотя, наверное, могли бы говорить по-японски. Но, конечно, японский «прорывается» и в домашнее общение. Когда Кире, например, нужно рассказать нам о своих школьных делах, она переходит на японский. Школьная тема включает много специальных слов и терминов. Я всегда отвечаю Кире по-русски. Иногда предлагаю: давай подумаем, как это можно сказать так, чтобы тебя поняли бабушка, двоюродная сестра, дед, которые не знают японского. Но для нас все-таки главное – общение с детьми. Так что в разных ситуациях мы выбираем тот язык, на котором в данный момент всем проще выразить свои чувства, мысли и настроение. При этом нам кажется очень важным поддерживать русский язык Киры за пределами семьи, за счет каких-то дополнительных усилий. Поэтому она ходит в русскоязычную школу выходного дня, где дети занимаются разными интересными вещами: ставят опыты, ходят на выставки, проводят театральные читки. Кроме того, в школе используется один замечательный, на мой взгляд, метод: старших детей привлекают к занятиям с малышами 3–6 лет.

– Так детей мотивируют использовать русский?

– Да. Кира и ее сверстники в общении с малышами говорят по-русски изнутри «учительской позиции». В школе, по сути, сформировано сообщество, где использование русского языка важно и ценно. Мне кажется, с точки зрения развития языка, это весьма правильный подход. Очень полезно, когда ребенок видит, что язык, на котором с ним говорят дома, нужен не только для общения с родителями. В свое время это очень помогло нашему Роме. Мы, живя в Израиле, ходили в клуб, где собирались японские мамы с детьми, в основном из семей журналистов и репортеров новостных агентств, которым было важно, чтобы их дети сохранили японский. Рома там по-японски не говорил (он был еще совсем маленький), но слышал японскую речь и видел, как люди используют этот язык для общения. Потом, после переезда в Японию, это помогло ему быстрее адаптироваться в японской школе. Вообще для развития любого языка невероятно полезно, чтобы у ребенка был опыт общения на этом языке не только в семье, но и за пределами семьи, в других сообществах. И помочь ребенку приобрести такой опыт, мне кажется, одна из важных задач родителя.

– Это, как я понимаю, сильно помогает ребенку настроить языковой «переключатель»…

Да.