10 минут на чтениеАвтор: Беседу вела Марина Аромштам

Поддерживать билингвизм детей нас побуждает «культурный эгоизм»

Белла Остромоухова – социолог. В данный момент ее научные интересы связаны с изучением свободного и несвободного детского книгоиздания в постсоветской России. Преподает в парижском университете Сорбонна социально-экономическую историю современности, заведует магистерской программой по издательскому делу и переводу с языков Центральной и Восточной Европы. Владеет шестью языками: английским, ивритом, испанским, немецким, русским, французским. Мама троих детей ‒ 11, 13 и 14 лет. Живет в южном Эльзасе.

hero.jpg

‒ Белла, ваши дети пользуются несколькими языками?

‒ Французским, русским, немецким и немного английским.

‒ Можно сказать, что какой-то язык для них «главный»?

‒ Их папа не говорит по-русски, с ним они общаются по-французски. Кроме того, они ходят во французскую школу, во франко-немецкий класс. Мы живем на границе с Германией, и владение немецким языком для нас тоже актуально. Но французский для них, конечно, ведущий ‒ это язык повседневного и живого социального общения. По-русски с детьми разговаривает, в основном, бабушка. Иногда я.

‒ Общение с бабушкой – исключительно на бытовые темы?

‒ Да, это в основном бытовые темы. Бабушка живет недалеко от музыкальной школы, куда ходят дети. И, конечно, обсуждается, в основном, кто что поел, что надеть, когда и где встретиться.

‒ Но этого, наверное, недостаточно для того, чтобы их русский язык развивался?

‒ Недостаточно. Причем это невозможно компенсировать даже в том случае, если организовывать им русскоязычное общение во Франции. Русскоязычная среда здесь в большой мере искусственная. И когда мои дети встречаются с такими же, как они, билингвами, они почти сразу переходят на французский язык и только иногда вставляют в речь русские слова.

Со мной была похожая ситуация. Я уехала из России в тринадцатилетнем возрасте и впервые туда вернулась с визитом только через 9 лет. Все эти годы я читала по-русски, слушала «авторскую песню», общалась с русскоязычными израильтянами. Но, приехав в 22 года в Россию, я почувствовала, что хорошо владею русским языком как иностранным.

‒ Что это значит?

‒ У меня полностью отсутствовал актуальный сленг. Это мешало в общении со сверстниками. Я не понимала половины того, что они говорили. Но говорила я без акцента. И это вызывало у моих собеседников недоумение. Строились разные догадки о моем «инопланетном» происхождении…

‒ Знаете, я тоже никогда не могла за этим уследить и этому соответствовать. Это одна из проблем писателей, которые пишут для подростков. Если они активно используют подростковый сленг, то с книжкой через 5 лет после ее появления можно попрощаться ‒ ее уже никто не поймет. Неужели сленг – это главная проблема в общении?

‒ Не только. Это еще отсылки к разным «реалиям», цитаты…

‒ Проблему с цитатами я понимаю очень хорошо. Но это не только проблема билингвов. Это еще и проблема межпоколенческого общения.

‒ Наверное. И я говорю о нулевых, когда еще не было соцсетей. Сейчас ситуация изменилась. Общение не прерывается с переездом из одной географической точки в другую. И я успеваю отследить появление новых слов, новых выражений. Я всегда могу уточнить значение какого-то слова у своих друзей.

‒ А на детях это как-то сказывается, с точки зрения их владения языком?

‒ Дети соцсетями не пользуются. Во Франции соцсети запрещены до 15 лет.

‒ А когда не было соцсетей, как вы поддерживали свой русский?

‒ Отчасти для этого я придумала себе такую диссертационную тему, которая требовала от меня каждый год на несколько месяцев приезжать в Россию, чтобы собирать материал, ‒ это позволяло мне окунаться в языковую среду и смывать ржавчину с языка.

‒ А сейчас? Такая возможность закрылась?

‒ Для меня – да. Я больше не езжу в Россию. Но я продолжаю исследовать российское детское книгоиздание. Интернет сейчас бурлит русскоязычной жизнью. Я наблюдаю за дискуссиями в интернете, беру интервью онлайн, общаюсь по видеосвязи. Если мне нужно что-то исследовать офлайн, то я встречаюсь с нужными людьми за границей. Кроме общения с русскоговорящими во Франции, я бываю в Израиле, Праге, Тбилиси, Берлине. Очень хочу поехать в Белград. У меня умножились связи в эмиграционной среде. После 22-го года она очень разрослась. И я чувствую, что круг моего общения очень сильно сдвинулся в сторону русского языка.

‒ Те, кто представлял для вас интерес с точки зрения вашей исследовательской темы, переместились из России в другие страны?

‒ Многие, но не все. Сейчас мне легче встречаться с теми, кто уехал, чем с теми, кто остался в России. Я понимаю, что из-за этого и в моем исследовании возникает некий перекос в сторону позиции «уехавших». Я пытаюсь с этим бороться. Люди, которые сейчас живут в России, очень для меня важны. Важен их взгляд на происходящее в книгоиздании.

‒ А что происходит с вашими детьми? Раньше вы возили их в Россию?

‒ Да. Я старалась с некоторой регулярностью возить их в Россию, где они оказывались в естественной русскоговорящей среде. Им неизбежно приходилось говорить по-русски, и я чувствовала, как раскрепощается их язык, как у них в речи появляются новые слова и выражения.

Такое же стимулирующее влияние на состояние языка оказывали и наши поездки в Германию. Эта возможность, к счастью, сохранилась.

Мои немецкие друзья, как правило, из русскоговорящих семей. Они с родителями в 90-е годы в подростковом возрасте приехали в Германию. И создали там сообщество русскоязычной «авторской песни». Они организуют концерты, фестивали. Детям, конечно, нет особого дела до «наших» песен. Но они общаются там со своими сверстниками, которые, как и мои, ‒ двуязычные. Немецкий у моих детей не настолько хороший, чтобы свободно общаться. Поэтому они вынуждены говорить по-русски.

Еще мы ездим на Гамельнский фестиваль. Это семейный лагерь, для семей с билингвальными детьми. В этот лагерь съезжаются семьи из разных стран. В последнее время там бывает очень много украинских детей. Детям предлагается много интересного, много разных видов деятельности. После лагеря моим детям очень хочется путешествовать и говорить по-русски.

Еще у нас какое-то время жила семья из Днепра (раньше этот город назывался Днепропетровск). Дети из этой семьи тоже говорили по-русски. И это способствовало общению. Но потом они, конечно же, быстро освоили французский, и теперь все общаются на французском. Одна из их любимых общих «игр» ‒ театр. Когда эти дети приходят к нам в гости, они ставят спектакль «с продолжением»: придумывают сценарий, костюмы, сами себе режиссеры. Сначала спектакли игрались на русском. Через пару лет они нам показали свежий спектакль дважды: сначала ‒ на французском, а потом ‒ на русском. А в последние два года они полностью перешли на французский.

Так что мои дети, по преимуществу, ‒ французы.

Фото из личного архива Беллы Остромоуховой
Фото из личного архива Беллы Остромоуховой
Фото из личного архива Беллы Остромоуховой
Фото из личного архива Беллы Остромоуховой

‒ Ваши дети читают на русском?

‒ Нет. Когда они были маленькими, папа читал им на французском, а я – на русском. Но все-таки мотором билингвизма является общение. Когда маленькие дети не общаются по-русски, им и книжки на этом языке не очень интересно слушать. Поэтому, как только мы попадали в русскоязычную среду, я сразу старалась сделать так, чтобы в поле их зрения попадали и книги на русском.

‒ А где вы брали книги для чтения?

‒ Сначала я прямо по ходу чтения переводила французские книжки-картинки на русский. Еще мы запасались книжками, когда приезжали в Москву. А потом я стала изучать детское книгоиздание – и получилось два в одном, я закупала книги одновременно и для своего исследования и для своих детей. В последний наш приезд, в 2019 году, я просто запустила детей в магазин «Я люблю читать» и сказала: выбирайте, что вам нравится. Средний сын выбрал те книжки, которые ему уже читали на французском. Он был просто счастлив, что теперь сможет послушать эту же книгу на русском. Меня это очень обрадовало: мне хотелось, чтобы дети могли свободно переходить с языка на язык. Старший нашел себе книгу про футбол, ему это интересно. А младшая дочка отыскала книжку про фиксиков. Она смотрит про них мультфильмы. Русский язык у нее развит слабее, чем у мальчишек. Поэтому ориентирами для нее служат анимационные образы. Они дарят ей радость узнавания.

‒ Что дети сами выбрали, то вы им и читали?

‒ Да.

‒ Даже если вам самой эти книги были не очень интересны или даже не нравились?

‒ Так ведь я предлагала детям выбирать книги в таких местах, где мне мало что может не понравиться! А когда я сама подбираю для них книги, то ориентируюсь и на их интересы, и на свои эстетические предпочтения. Но могу ошибиться, «не попасть». Например, в какой-то момент я купила им книгу «Как устроен театр». Наш папа тогда работал в Парижской опере. Я хотела сводить туда детей. Думала: мы сходим в театр, потом почитаем книжку, и я еще раз объясню, как там все устроено. Мы сходили на балет. Дети поплакали на спектакле, им там очень понравилось, но читать книгу про театр они так и не захотели. Хотя иногда я «попадала».

‒ Но на самостоятельное чтение это детей не вывело?

‒ Самостоятельно они читают по-французски. Приобщить их к чтению на русском я пытаюсь через уроки русского языка с учительницей. Я иногда передаю ей книжки, которые, мне бы хотелось, чтобы они прочитали.

Иногда это получается. Моя младшая дочка Сюзанна не любит ни говорить, ни тем более читать по-русски. Но что-то попадает в точку. Например, книжка Анны Десницкой «На краю света». В этой книжке много реалий, которые Сюзанну неожиданно зацепили: например, искусство делать «секретики».

‒ А вы сами сейчас читаете детям по-русски?

‒ Сейчас я уже вообще не читаю им вслух, к моему огромному сожалению. А изначально мы придерживались принципа, что я читаю только по-русски. Но наша жизнь течет в основном «по-французски», и я начала отклоняться от этого правила. Потому что читала и видела, что меня не понимают. И дети от этого уставали, и я уставала. А для меня общение с ними – самая главная ценность. Поэтому я и говорю, что мотор билингвизма – общение в среде.

‒ То есть детям для полноценного языкового развития нужно слышать язык не только от родителей или родителя, но и от сверстников? Им непременно нужны «горизонтальные» языковые отношения?

‒ Конечно. Тогда они через какое-то время перестают во время общения переводить с французского на русский. Из них фразы сами собой начинают вылетать.

‒ А почему вы так держитесь за билингвизм своих детей? Это что-то им дает? Дополнительно к их напряженной культурной жизни?

‒ Во-первых, в этом, конечно, проявляется мой «культурный эгоизм». Мне очень грустно, что значительная часть того, что составляет меня как личность, будет им недоступна. А во-вторых, я думаю, что это очень полезно. Тут, с моей точки зрения, работает та же логика, что и при обучении музыке. Мои дети ходят в музыкальную школу, хотя они, скорее всего, не станут профессиональными музыкантами. Но это их развивает, помогает «врасти» в культуру, дает важные навыки обучения чему бы то ни было. И так же обстоит дело с языками. Это очень полезно. Ведь главное преимущество билингва – способность переходить с одного языка на другой. Тут обнаруживается и пластичность мышления, и умение формулировать свои мысли. А это требует внимания со стороны родителей. Преимущества билингвизма не возникают «сами по себе». Я вижу это по тем билингвам, которые приходят учиться к нам в университет. Среди них есть и так называемые «фальшивые билингвы».

‒ «Фальшивые билингвы»? Звучит пугающе. Что это такое?

‒ Это человек, который родился во Франции или приехал сюда в раннем детстве. Он думает, что умеет говорить по-русски. Но русский у него такой… домашний.

‒ Доморощенный? Или инфантильный? Такой детский язык, который не вырос вместе с ребенком?

‒ Наверное, да. Инфантильный язык. И дело даже не в том, что у человека не очень большой словарный запас. Дело в том, что он не чувствует стилистики русского языка, языковых особенностей, разницы между бытовыми выражениями и литературными оборотами. При этом студент может очень хорошо говорить по-французски и понимает, что ему по-русски говорят. Но даже литературный перевод с русского на французский очень трудно ему дается. Даже когда надо переводить не книжные тексты, а газетные статьи. Каждый раз получается просто подстрочник. И у нас обычно уходит несколько лет на то, чтобы обучить такого студента переводу.

‒ С того языка, который, вроде бы, дан ему с детства?

‒ Да. На тот, который тоже дан ему с детства. Поэтому правильно, на мой взгляд, готовить детей к этому заранее. Для билингвов это было бы большим плюсом.

‒ А что говорят учителя русскоязычных школ во Франции?

‒ Русскоязычные школы очень разные. Есть школы, где детям-билингвам преподают «великую русскую культуру». Есть школы, где хотят, чтобы детям было интересно учить русский язык.

‒ Эти различия довольно важны: или ты исходишь из абстрактных принципов «величия» культуры, или из потребностей и особенностей конкретного ребенка.

‒ Мне вторая позиция ближе, конечно. Мне кажется, ребенку должно быть интересно. А еще в изучении языка для него должен быть личный смысл.

Назад ко всем
Автор: Беседу вела Марина Аромштамглавный редактор интернет-портала «Лес книг»
Поделиться статьей